«Новый Свет»
Давно, чуть не с рожденья, по краям
холмов родных, сравнимых с колыбелью,
пейзаж нездешний стал моим мечтам
являться вдруг, с какой неясно целью.
Гадать лишь можно, от кого был он,
от тех, чья жизнь все с кистью да холстами?
Вот об одном из них –
свидетель дом,
стоит, зажатый новыми домами.
В нем жил художник
всем известно, сколько
он написал картин необычайных.
Да жаль, остались только три наброска.
Но дом от них – один из посещаемых.
Никто не покупал его полотна,
пейзажи гор.
И в нищете он умер.
Покинуто смотрели, благородно
его шедевры, все снося в угрюмье.
И вдруг однажды, словно просияли!
Их автор встретил тех их покупателей,
чья плата – Вечность.
А дворцы – те дали,
где Истина ценней всех почитателей!
И Вечность – с ним.
«А что с картинной стаей,
пропавшей вдруг»? –
опомнились невежды.
Все до одной в неведенье растаяв,
ушли картины...
Лишь одна в безбрежье,
та, чье названье –
«Новый Свет»,
бессменно,
как пейзажист ее, светла, крылата,
является везде, как гор поэма,
призыв и явь Парящего Ландшафта.
Вид принимая то знакомых гор,
то мест неведомых,
нахлынет вдруг порою,
своим явленьем вызывая спор:
что ж это стало с небом и землею?
Кому в душе от слухов этих жуть,
кому-то радость, –
так, мол, всем и надо!
Того гляди, взмахнуть крылом, и в путь
здесь может все, на что ни кинешь взгляда!
Взять Кара-Даг, к примеру. Хаос гор.
Вулканом был. И, как ни рдел над мраком
прошедших эр, да в них же и отцвел
что маков цвет, и стал созревшим маком.
Гигантским и коробчато-сухим.
Плодом холмов бескрайних и долин.
К нему, полуразрушенному ныне,
идут в пыли по выжженной полыни,
чтоб проникать, кто как, со всех сторон
и выгребать затем в восторге диком
через проделанный в боку пролом
созревшие в нем зерна сердоликов.
Но он не только мак.
Грозы костер
его преобразует столь над морем, –
что вот уж – закопченный он котел,
висящий на цепях слепящих молний!
Так над равниной моря весь дымит,
что от него по ней не волны – тени:
то вдаль бегут, то лезут на гранит
клубами ввысь скользящих привидений.
Каким еще он зрим моей душе?
Что он – орган, я говорил уже.
Он до конца, как вечность, не сравним,
при каждой встрече кажется другим.
Но чтоб – таким?..
Я как-то плыл домой.
И Кара-Даг вдруг вслед за утлым судном
повис, прямоугольный, над водой,
как змей бумажный в вихре безрассудном
абстрактных снов и вымыслов поэта, –
этюд, слетевший в ужасе с мольберта!
Взлетел, весь черный, в окруженьи стаи
крикливых чаек, и не отстает.
То слева вдруг, то справа вырастает.
С большим трудом
творит он свой полет
лишь на одной привидевшейся нити,
натянутой предельно. А порой –
так слабо вдруг, что, кажется, не выйти
ему из штопора, в котором над водой,
он мечется, нависших туч касаясь,
и вновь идет рывками меж холмов.
Уже к себе. Вовсю сопротивляясь...
Ушел... Вокруг лишь перья облаков...
Иль там холмы его так обхватили?
Он узник их, мечтающий сбежать?
Под самой Феодосией накрыли,
чтоб для нее невидим был опять.
Да, одинок он без нее, нет слов.
О, цепи эти...
Цепи гор, холмов.
Когда б не вы...
Но мир велик и благ.
Коль есть еще в холмах
тот промежуток,
где Феодосия и Кара-Даг
хоть каждый день в
любое время суток
друг друга могут молча лицезреть.
Не полностью, вот правда, а на треть.
Притом при ясной и сухой погоде.
Но истинно: разумно все в природе!
Зачем же так срываться, без оглядки?..
Нет, здесь не то.
И как-то раз украдкой
и никого в свой план не посвятив,
пошел искать я новый рецидив
свершавшихся то здесь, то там чудес,
Летающих Ландшафтов и Небес.
Вниз и вниз
................................................................
Так сумерки спускаются.
Скрылась гор последняя вершина.
Вновь ущелья каменная ширма.
За которой переодеваются
даль за далью, чтобы в новом свете
предо мной явиться на рассвете.
Жаль, к берегу спуститься невозможно.
Расставлены повсюду егеря.
Наверно, заповедник. Осторожно!
Родное все, а подходить нельзя.
Но манит вниз мне явленная бухта.
Что там за лодка? Вид, как у ладьи.
Таинственна, неведомо откуда,
вдали ото всего и посреди
заветной бухты, мне напоминая,
что так же та,
с кем, впрямь, измучься весь,
всегда недостижима, как Даная,
к которой доступ лишь один –
с небес!
Нет никого. Лишь горы.
Они моя родня.
В себя вобрав просторы,
когда ж возьмут меня?
Поднимут ли упавшего?..
Когда б они летали,
возьмем, сказали б, нашего!
И, несомненно б, взяли.
Сижу на минарете,
ни птица, ни мулла,
один на целом свете.
А море – как нора,
размеров необъятных.
И нечто там живет.
Вот внутрь ушло.
Обратно
явилось чуть, и ждет.
Охранники природы!
При оружии.
Как ни таился, все же обнаружили.
Бежать! Куда? И, ободрав все локти,
где скал обрыв, свою умерил прыть.
Задержат, спросят: что не на работе?
Ну вот уже:
– Так будем говорить?
– Кто главный здесь? –
я обращаюсь к свите.
– Нет, где ваш пропуск?
Есть у вас права?..
– Да я как новый зверь здесь.
Застрелите.
Но только дайте побродить сперва.
– Нельзя к пейзажу прикасаться даже!
– Но я Неприкасаемому – свой!
Когда ж его содержите под стражей,
то и меня... Коль я ему – родной.
Темнело. Поразмыслив, –
как ни строги,
а люди все ж! – уже без лишних слов
мне предложили по лесной дороге пройти.
Там, где-то, их заждался кров.
Почти забылись мне места все эти.
И я увидеть был душою рад
вновь и руины брошенной мечети,
и вьющийся по стенам виноград.
– Тебе «Марочного»?
– Да. Мрачного!
( Это спирт. Их вино.)
Я проглотил и поглядел в окно,
новоявленный зверь,
посетивший свое давнишнее жилище.
Отметить однако нелишне –
они сделали мне великое одолжение.
Но как при этом ни скупились
на всякие предупреждения! –
Из мечети (их базы) – ни шагу!
И дали подписать какую-то бумагу.
Я согласен был на все их условия.
Все строже с нашим братом, все суровее.
Прошло два дня. Меня уж не хулили.
Проснулся как-то, тишь и благодать.
Как хорошо, что все поуходили!
Не за свое однако я опять.
Не за свое.
Зачем вчера, угрюмый,
шумел, чужой, на тех, не люб кому?
Уйди в себя! Как корни-тугодумы,
поверхность променяв на глубину.
И вдруг, смотрю, кренится моря гладь,
где неба край темнее гор и бездны,
куда попасть не трудно, но – видать –
уже оттуда крики бесполезны.
Каменья сдвинулись,
как на двери задвижки,
и осторожно поползли холмы,
среди которых ярче солнца вспышки
обрывов необъятной глубины.
Пейзаж парил. И кто-то в нем играл,
себя являя так на расстоянье.
Звук замирал и снова нарастал,
рожденный на неведомом органе.
Звучал весь лес. Плато стена спускалась
аккордом небывалой высоты.
И о ручьи лучей рука плескалась,
перебирая клавиши листвы.
Часть гор, пейзаж,
что я считал здесь лучшим,
вдруг отделился, начал исчезать.
Охранники природы! Нет, им, пьющим,
такое разве можно доверять?
Еще чуть-чуть, и этот вид исчезнет.
Им что? Ну спишут...
Вон они! Стоят...
Им кто-то нечто подает из бездны.
Склонились рабски и... благодарят!
Из чьих пространств к ним это прилетали?
С кем сей запретный договор у них?
Сейчас за что-то две горы отдали.
А завтра всех зверей из Красных книг.
Что ж за пейзаж я пил, но так
и не напился?
Фарфоровый сервиз из облаков —
разбился.
И каждая скала склонилась надо мной,
как любопытством мучимый немой.
– Ты что, – с меня смеялись, –
сбрендил? Явно! –
пытались почву выбить из-под ног.
Как будто висельник. Кого желанно
толкнуть в петлю разъезженных дорог.
– Что пить ваш спирт,
что прозы мутный квас.
Благодарю. От жажды сей избавлен я.
Душа и так хмельна, да не про вас,
как крепкий чай,
на травах гор заварена.
Коряв мой дом. Издержки самоделья.
Зато со мной повсюду и всегда.
Есть между скал в расщелине селенье,
а дальше в лес, там – светлая вода.
Среди холмов
ничьих не видно знаков,
кресты столбов, как шествие монахов.
Одна земля великого покоя.
Моя необоримая любовь.
От трав ее, всегда сухих от зноя, –
родная сердцу колющая боль.
Я видел все. И вам, как изуверам,
скажу: родной земли не уступлю!
Пустить в расход,
рассеять по пещерам
тогда уж лучше эту жизнь мою.
– Вновь. Что за тон?
Весь этот шум. Спокойно, –
сказал мне тут один из них. – Старик,
тебе б медаль. Но здесь ты вне закона.
Прости, что так. Но лучше – напрямик.
Поди сюда.
Тьфу, темь же здесь. Канальство.
Вот этим коридором. Ведь нельзя,
чтоб кто узнал тебя.
Сейчас начальство
прибудет. Ну, а дальше – без меня.
Ступай...
И я пошел наощупь.
Потом, остановившись у окна,
увидел, где Колодезная площадь, –
стоят четыре «Волги». Вот те на!
К одной из них подходит Рябуштанов,
знакомый по заводу мне еще.
Организатор пикников, канканов
для кой-кого, кому плевать на все.
Тут я и получил удар нежданный,
и пошатнулся, падая во тьму...
– И мы б с тобой, Старик.
Но ждут нас дамы... –
услышал я...
А дальше не пойму.
Сон или явь? Заоблачное царство?
Само несбыточное.
Вот и ход отсель:
Дерево над пропастью
наклонено в пространство,
словно подпирает в нем
невидимую дверь.
Неподвижно и пустынно.
Трав увядший цвет.
Знаю, что дверей незримых не было и нет.
Все – подавленная кем-то страшная зевота...
Тут на эту дверь оттуда
надавил вдруг кто-то.
И словно бы от гибели на волос,
я сжался весь.
Но – снова повезло! –
– Так это кто тут зверь? –
раздался голос
настолько мелодично и светло. –
Куда теперь-то
твой тревожный путь?
Не по душе, знать, эти все пейзажи.
– Да нет, – сказал я, –
уши бы заткнуть,
так насладиться можно очень даже.
– Действительно, хоть уши затыкай.
С мечети зазвучал на всю округу
транзистор модный. Вот тебе и рай!
Прощаются со мной, али с испугу?
Мой взгляд в тоске
прошелся по полянам,
где не ступать уже моим ногам.
Наверно, из Эдема изгоняем,
вот так смотрел и мучился Адам.
– Ну а все же, коль не шутки,
сколько здесь я, месяц, сутки?
Что со мною?
(Между нами)
Вижу многими глазами!
Начинаю видеть кожей.
И своей, и чьей-то тоже.
Кожей чьих-то щек, ладоней
совершенно посторонней.
Кожей гор, холмов, и моря.
Знаю, кто есть кто
Но – кто я?
– Ну а если видишь мною?
– Ослепленный этой тьмою?..
Ни от коего удара
так еще не прозревал я.
– В этот мрак ты брошен теми,
кто привел тебя в мечеть.
И, нащупывая стены,
вышли мы на «Новый Свет».